Золотые 90-е

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Золотые 90-е » Поэзия » Иван Шепета >>


Иван Шепета >>

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

1. ОТКРЫТЫЙ УРОК

* * *
Всегда был уверен в конечном счастливом исходе,
считал, что Пегаса объезжу с талантом моим,
что имя мое с восхищением в русском народе
подхватят потомки, и вечно я буду живым.

Я видел калек, я читал имена на могилах,
но страха не ведал, смеялся,вскочив на коня.
Был молод и думал, что конь мой крылатый не в силах
противиться мне и тем более — сбросить меня.

«Я лучший, Я самый!» — хлестала,как плетка, идея.
Хотелось аллюром легко просвистать на ветру...
Глухая провинция, пыль на обочине — где я?
Хромая и морщась, ушиб озадаченно тру.

Не лучший. Не самый. К пути своему не готовый.
С гримасой страдания, с горьким надменным смешком
я все озираюсь, я все не в себе еще — кто вы,
упорные люди, идущие мимо пешком?

* * *
Ты не любишь меня — это ясно по первому взгляду,
и напрасно, как мальчик, я каждое слово ловлю.
Ты не любишь меня — привыкаю к той мысли, как к яду,
только с каждою дозой все больше и больше люблю.

Ты не любишь... меня? И сомненье невольное мучит,
бесконечная нежность, как сон, заполняет мне грудь...
Жизнь пинает, как мячик, да все ничему не научит:
на себя невозможно чужими глазами взглянуть.

Улыбаюсь, шучу, принимаю беспечные позы,
приучаюсь в глаза без смущения, прямо смотреть.
Ты не любишь меня. Ну какие быть могут вопросы?!
Только я до конца не могу это уразуметь.

Потому-то, наверно, при встрече с тобой,в разговоре
каждый жест твой случайный и каждое слово ловлю.
Так и кажется мне, что обман твой раскроется вскоре:
можно ль вдруг — не любить, если я себя очень люблю?

ГОЛОД СЕРДЦА
1
Тяжелый полуночный бред,
бездонный... О истина, где ты?
От лампы направленный свет
подобен горенью ракеты.

И рвано хрипят за окном
порывы слепого ненастья...
Все истины вхожи в мой дом,
но нету и призрака счастья.

2
Голод сердца. Ах, если б я мог
утолить его!.. И поневоле
я приеду во Владивосток
на январских каникулах в школе.

Выйду с чувством неясной тоски
на перрон... Завывая натужно,
резкий ветер рванет за грудки:
— Кто такой? И чего тебе нужно?
3
Ровно в полдень над бухтою вдруг
тупорылая рявкнет мортира
и, под трубный шарахнувшись звук,
взмоют голуби, символы мира.

Закачаются в небе весы,
но опять ничего не отмерят...
— Эй, зеваки! Сверяйте часы.
Полдень, граждане. Местное время.

4
Когда с собою не в ладах,
люблю с толпой вечерней слиться,
бродить в общественных местах,
бесцельно всматриваясь в лица.

Порой знакомые черты
мелькнут над отворотом меха,
и сердце дрогнет нежно: «Ты?..»
— «Не ты, не ты!..» — забьется эхо.

Л И Ц О
1
Твое лицо парадным выраженьем
сияет в темноте, как ресторан,
и жадный взгляд грозит самосожженьем,
но я легко распознаю обман.

Гори, гори болезненно и рвано,
я поддержу нелепую игру.
Зачем мне правда, коли без обмана,
быть может, завтра я уже умру?

2
Толстовское желание срывать
прочь всяческие маски, проще жить,
нелепое желанье правду знать,
что луковицу чистить — слезы лить.

* * *
«Схожу с ума» — привычное клише,
когда о страсти сообщают... Но
ума давно лишен я, а в душе,
как в собственном гробу, совсем темно.

Ты ждешь. Молчишь. Не задаешь вопросов.
И лишь белками светишься во тьме.
В них по-кошачьи вспыхивает фосфор...
Да ты сама — в своем ли ты уме?

* * *
Делаю вид, что смел,
бойкую речь держу.
Руку твою задел,
чувствуешь? Я дрожу.

Холод. И как ответ
дрожь от руки — твоя.
Ужаса красный свет,
встречная колея.

НА ПОДВЕСНОМ МОСТУ СКРИПУЧЕМ

1
Сомнамбулические синие огни
по вечерам горят, как пламя спирта.
В глубокой тьме налаженного быта
приводят кровь в смятение они.

И заслоняя полыханье звезд,
искусственные млеют переливы.
И подвесной покачивает мост
мой одинокий шаг неторопливый.
2
Как по живому —
вскрик и вздох!..—
ступил
и обмер в чувстве жгучем
один,
застигнутый врасплох
на подвесном мосту скрипучем.
Любовь,
как общая молва,
как девочка,
идя за мною,
лишь обернулся —
обошла,
обдав горячею волною...

* * *
Был я влюбчив когда-то,
пленялся легко и курьезно
и страдал оттого,
что меня не любили серьезно,
а теперь меня любят,
но это не меньшая бездна:
солнца нету в груди,
а чужое не взять, бесполезно.

А чужое — горит
и бежит по пятам за забором,
когда я, как в тюрьме,
слишком узким иду коридором,
и хватает за пятки,
за сердце хватает виною,
озаряя во мраке
своей световою волною...

* * *
Я сижу, как скворец на заборе,
и сквозь зубы плюю на завет:
невлюбленный поэт — стихотворец.
Стихотворец — уже не поэт.

Но придавленный истиной этой,
безнадежно и горько молчу...
Разучившись любить беззаветно,
я завет исполнять не хочу.

* * *
Жизнь, конечно, прекрасна. Но — мало:
словно пытку, работу терпеть...
Пятиклассница Маша сказала:
— Надоело! Хочу улететь.

Небо черное, небо ночное
засияло над нашей дырой.
Стать — желанье такое земное,—
пусть хоть маленькой, только б звездой!

У звезды неземные заботы,
у звезды неземные пути.
Ни учебы тебе, ни работы,
ни начальства —лети и лети!

Темен звездный маршрут, но прекрасен.
Жаль, доступен он лишь молодым...
Маша, Маша! Возьми, я согласен.
В самом деле, давай улетим!

НА СЕДЬМОМ НЕБЕ

И опять стюардессы манящая синяя юбка
в волнах взглядов мужских, устремившихся следом синхронно,
вызывая во мне первобытную жажду поступков,
проплывает безмолвно, как тихая лодка Харона.

И послушный волне, провожаю потерянным взглядом
лодку юбки и мысль, завилявшую вслед ей двусложно:
«Удивительно все-таки: столько возможностей рядом,
и при этом ничто, никогда и нигде для меня невозможно!»

ИМЕНИТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ

Любовь и слава проплывают мимо,
на мандолине сердца ноет брешь...
В фамилии моей необъяснимо
красив лишь именительный падеж.

Прислушайтесь к звучанью — довод веский!
в предложном падеже: о Шепета!
Здесь, как заметил Федор Достоевский,
не правила спасают — красота.

Я не француз — и это твердо знаю,
есть лишь в хохлах далекая родня.
Но я себя упорно не склоняю,
и вам склонять не надо бы меня!

ПОД ШУМ БЕРЕЗЫ

Шумит береза на ветру
и вздорной мыслью сердце ранит,
что, если я сейчас умру,
она шуметь не перестанет.

Не перестанет даль глядеть
невозмутимым синим взором,
не перестанет птица петь
в кустах за сломанным забором.

И сядет солнце за горой.
И вновь взойдет. И хлынет ливень,
никак не связанный со мной...
Мир этот слишком объективен.

Лучей вечернее тепло
ловлю лицом и чуть не плачу
под шум березы оттого,
что я так мало в мире значу.

Что люди, вроде птиц в кустах,
в плену каких-то личных песен
живут, испытывают страх,
и я им мало интересен.

ПРОТЯЖНЫЕ ПЕСНИ
1
Глазею в окно — уж такое поэтово дело! —
черкаю стишки, и в черкалище этом сапожном
тоскует мое одичавшее звонкое тело
по женскому телу, как острая сабля по ножнам.

Бушует весна. Заглянул ко мне в комнату шершень,
зазуммерил, словно лезвия ножниц, и слепо,
вступленье такое не слишком приличным нашедши,
над самым письмом пролетел, покосившись свирепо.

А мне все равно. Я не слышу подобные песни,
слегка обезумев над собственным грешным созданьем.
И жду телеграмм. И каких-то счастливых известий...
Вся жизнь моя стала каким-то сплошным ожиданьем!

2
А нашу соседку любовник, наверное, бросил:
пятнадцатый раз безутешно и так вдохновенно
заводит она актуальнейший шлягер про осень,
что ноет мое поврежденное в самбо колено.

И я, разминая суставы, бросаю «подхватом»
свой стул на ковер, не давая развиться болезни,
и снизу сосед, как вулкан, извергается матом...
У каждого в жизни свои задушевные песни.

О, все мы безумны, и это спасает нас где-то
от черной тоски и от мелкой житейской напасти,
давая возможность отбиться козырным валетом
тому, кто живет под влиянием собственной страсти.

3
Внизу под окном стало тесно совсем от футбола,
гоняют весь вечер и спорят до изнеможенья
мои подопечные чады... Какая там школа!
Какие там, к черту, глаголы?! Какое спряженье?!

Неловко мне спрашивать девочек, видя, как осы
кружатся над ними, почуявши запах нектара,
а к мальчикам в мае какие быть могут вопросы,
когда в их башке содержанье футбольного шара?

Усталый невольник своей человеческой доли,
как зверь, заметавшийся в вырытой предками яме,
я б мальчиков этих послал... на футбольное поле.
А девочек я отпустил бы на поле с цветами!

4
Да я и врагу не желаю подобных мучений:
на личном примере, как бог,подавив в себе беса,
на каждом уроке при помощи нравоучений
детей выводить из страстей, как из темного леса!

Давно ли я был вот таким же беспечным и юным?
Все в кучу смешалось неловко и неодносложно,
и так я устал, что махнул бы на все я и плюнул!
Да только исправить теперь ничего невозможно.

Да, коль уж затрачены лучшие силы и годы,
а ветра попутного нету и нету,хоть тресни,
то ждать остается у моря хор-рошей погоды
петь до рассвета, как чукче, пр-ротяжные песни.

* * *
Жизнь многогранна, и всегда в избытке
сравнений у поэта под рукой,
так вот моя — сродни ужасной пытке,
когда не знаешь тайны никакой.

Мне после смерти памятник воздвигнут,
украсит борт фамилия моя
за то, что был стихом и бит, и выгнут,
но не открыл вам тайны бытия.

* * *
Хотел сочинить о любви,
открыть голубую планету
в горячем приливе крови...
Да что сочинять, если нету!

А есть непокорная кровь,
горячность и ужас холодный,
когда подступает любовь,
как волк осмелевший голодный.

ПО СЛЕДУ КАТАСТРОФЫ

За грядою сопок
падал день, как в пропасть,
солнечный пропеллер долго тарахтел...
А потом все стихло:
золотая лопасть —
месяц
плавно-плавно
над грядой взлетел.

Вот и все.
Вцепившись
в шторы, словно в стропы,
и ища спасенья,
как пилот,
во мрак
я лечу по следу
этой катастрофы...
Юность моя, радость,
ну зачем ты так?

* * *
А. Р.
Солнце гаснет вдали, и от взгляда его потускневшего
тусклый-тусклый бреду я вдоль берега дивной реки
с чувством, очень похожим на чувство отшельника-лешего,
видя, как, обгоняя, идут и идут рыбаки.

Солнце светит нам всем одинаково нежнои ласково,
отчего же мне кажется, что у меня все не так?
Вот сияет улыбка, как спиннинг с блескучей оснасткою...
Неужели я тот же веселый и грубый рыбак?

Ведь когда это солнце завязнет на косах заиленных,
засияют огнями ожившие к ночи дома,
словно рыба в сети, это солнце забьется в извилинах
изощренного в жгучих и странных вопросах ума.

Неужели, блесну оснастивши тройными вопросами,
с беспокойной надеждой и глупою верой в судьбу
я пытаюсь ловить человеков таким же вот способом?..
И вопрос, как крючок, подсекает меня за губу.



ПОЗДНИЕ ВСХОДЫ

Утро. Туман. Выплываю и снова тону.
Птица лесная на ветке нахохлилась зябко.
В левой — лопату несу поднимать целину,
в правой — уже для прополки — напильник и тяпка.

Так уж случилось, что всходы выпалывал град,
дождь моросил, и цветы не цвели, цепенея.
Выдалась трудной весна, но я виноват
в том, что ни ягод пока, ни плодов не имею.

Вот мой участок. Он весь из отдельных кусков,
лени моей беспросветной следы преступлений.
Вижу, смущенный, на грядке среди сорняков
поздние всходы прекрасных культурных растений.

0

2

2. ЗОЛОТЫЕ КЛЮЧИ

Восток

1
Есть в самом сердце Сихотэ-Алиня
по-детски большеглазый, как восторг,
и неправдоподобно хвойный, синий
поселок под названием Восток.

В эпоху первых взлетов-покорений
с космического жаркого хвоста
с двух первенцев могучих две ступени
свалились в эти дивные места.

2
Давая имя первенцам крылатым,
мы выражали, думаю, вполне,
решимость нашу, как и в сорок пятом,
в холодной, скрытой выстоять войне.

И каждый гвоздь, забитый нами в доску
в соперничестве с Западом, для всех
еще давал работу сердцу, мозгу
и вызывал в нас гордость за успех.

Удачи близость чувствуя, в запале
геологи под громы тех побед
Восток-1 и 2-Восток назвали
ключи, куда их вывел рудный след.

3
А виноват был в наименованье
Петров, который пробовал писать,
и, пусть ему отказано в признанье,
он был поэт, умел именовать.

Что может быть корявей, примитивней,
чем имя у поселка моего?
Что может быть нелепей и наивней
и вместе с тем — естественней его?

4
Остерегаясь пафоса и где-то
в велеречивость жуткую скользя,
прошу простить мне отступленье это,
без отступлений, видимо, нельзя.

Тот факт, что здесь в числе первопроходцев
был вдохновенный мученик пера,
щекочет мысль мою, как лучик солнца,
пробившийся меж сопками с утра.

Я счастлив был, в неведенье считая,
что здесь меня поэтом родила
нетронутая почва, молодая,
а почва подготовленной была!

5
С тех пор, наверно, как поля России,
храпя, взрыхлил копытами Восток,
есть в каждом русском нечто от витии —
и что ни стихотворец, то пророк.

Восток, Восток... Могучая машина,
потрясшая при взлете все кругом.
Покатой сопки плавная вершина
и штамп с пропиской в паспорте моем.

6
Увы, согласно общего закона,
традиционно делались дела,
по-русски. И была здесь «зона»,
и чуть попозже «химия» была.

Хотелось поскорей и подешевле
отстроиться... И вот уже на связь
выходят дети. Только по душе ли
наследство, что вручили не спросясь?

Мысль тяжела. Инерцией поэмы
несет на край — закрытый поворот
меж днями настоящими и теми...
По тормозам! Сцепленье — и вперед.

7
Да, жизнь. Ее не остановишь,
и сердце снова плавает в груди...
Пульс на запястье, отчего ж ты ноешь,
коль худшее осталось позади?

Не голос ли могучий слышу крови,
воспоминанья смутный генный след
веревки ли, железных кандалов ли,
наручников, которых ныне нет?

8
И все-таки, задев струну больную,
слезу стыда готовый уронить,
люблю и каждой клеточкой ревную
к тому, который может не любить.

Здесь многое бралось на пуп и волок,
и ответвлялись ложные пути,
а посмотри, какой стоит поселок —
подобного, пожалуй, не найти!

В нем нет привычной бедности и пыли
и неуюта русских городов,
и хвойный лес в своей дремучей силе
наполнен эхом детских голосов.

9
Течет река, и солнечных мгновений
прекрасная необъяснима грусть.
И площадь. И поверх ступеней —
дворец — приют провинциальных муз.

Привет ему! И снова от волненья
я становлюсь веселым, молодым:
поселок — чудо, нет ему сравненья,
он уникален и неповторим!

10
Души моей прекрасная обитель,
из всех моих живых учителей
ты самый главный, может быть, учитель —
я благодарен чистоте твоей!

Пусть бродит мысль скиталицей-кометой
из края в край, из мрака в новый мрак,
душа спешит тропинкою заветной,
где солнца водяной сверкает знак.

Спешит туда, где в хвойный венчик спрятан
вдали от магистралей и дорог
цветок с неповторимым ароматом,
поселок под названием Восток!


* * *

Утром глаза я с трудом разлепил:
ливень холодный по стеклам лупил,
и за окном сквозь косящий пунктир
неузнаваемо сузился мир.

Так неожиданно серая мгла
сны и вершины в себя вобрала,
сини и дали... Забили штрихи
все, что мечталось. Остались стихи.

И удивленный, я долго глядел
на обозначенный небом предел,
и бесконечность вчерашнего дня
зрительным эхом неслась на меня...

* * *

Мальчиком, помню, меня безотчетно влекло
осенью в лес, и искал я по лесу дупло
или тащил на заросший кустарником кряж
ящик картонный и в зарослях строил шалаш.

Строил шалаш. Как впадающий в спячку зверек,
всякую всячину в тесную норку волок
и, убаюканный поздним осенним теплом,
долго мечтал, как воспользуюсь ею потом.

Что-то похожее вновь происходит со мной,
годы ль зовут или шар наклонился земной
к снегу,
но чувствую, как стихотворный мираж
строит и строит какой-то нелепый шалаш.

Глупо мечтать, что в шалашике переживу
зиму и смерть, зарываясь с годами в листву
собственных книг, но для нынешней строгой поры
так же, как в детстве, подходит и он для игры.

Сяду к столу и над чистым бумажным листом
мальчиком прежним погрежу печально о том,
как облетает листва и в бурлящем ключе
лист утонувший поонзенно кружит
на луче…

* * *
Скребется в квадратик окна с черно-белым экраном
рассвет пятернею прилипшего к раме листа.
Проснулся и вижу, как тянет холодным туманом
по темному руслу реки и разломам хребта.

Распад, пустота... А вчера еще, помню,антенны
слегка розовели на крышах, уставясь в закат...
О климат российский, ужасны твои перемены!
Куда ж нас поманят и что нам еще посулят?

* * *
Прохладно, солнечно и сухо.
Над плавной, медленной рекой
ракита скрючилась старухой
и воду меряет клюкой.

А у воды в застывшем иле
следы от лап, копыт и ног...
Как будто в Лету здесь входили,
и перейти никто не смог.

* * *

Я смотрю, как снег летит,
попадая в свет фонарный.
Так похож знакомый вид
на распад элементарный.

Так душа, телесный гнет
сняв однажды — дрожь по телу! -
распадется и вспорхнет
к неизвестному пределу.

Только холод в рукава,
дрожь сжимающейся ртути...
И прекрасно! А слова —
лишь тоска по той минуте.

КРАСНОРЕЧЕНСК

Между сопок первый мой
пронырнет ко мне поселок,
прошумит над ним волной
березняк с подшерстком елок.
Краснореченск. Десять лет
средней школы — не забуду.
Время то, как пенный след,
тень моя, за мною всюду!
Я ныряю в океан,
темя ноет — эхо боли.
Синих брызг встает фонтан, ъ
дождь стучит по крыше в школе.
Золотя живую нить,
солнце светит на Востоке...
Десять лет не отменить,
как последние уроки!

Вот, по-старчески кряхтя,
силится гора Седая
Светлый ключ, свое дитя,
оградить, оберегая.
Но, смеясь, из-под руки
вырывается мальчонка,
и до Рудной до реки
он поет светло и звонко.
Ну а Рудная река
с роковой рудничной взвесью,
как внезапная тоска,
обрывает эту песню.

Вижу фабрику. Она
в обновившейся Отчизне
высоко вознесена,
выше церкви в прежней жизни.
Как полки, «ура» крича,
стягами под синий купол
корпуса из кирпича
штурмовым идут уступом.
А за фабрикой — нарыв.
Сбросов гнойную лавину
между сопок перекрыв,
гравий сыплют на плотину.
Дамба. Лунная тоска.
Пузырей стальная пенка.
Красноречие песка синеватого оттенка.
И куда ни кинешь взгляд,
ни следа во всей пустыне...
Усыхают и горят подступившие полыни.

Мы должны построить храм,
отмолить грехи отцовы,
чтобы звук иным мирам
плыл, прекрасный и суровый!
Мы должны увидеть путь
через темные пространства,
и пройти их, и вдохнуть
воздух строгого убранства!

Мой любимый педагог
не учил меня молитвам,
он учил меня, как мог,
предстоящим жарким битвам.
Посмотрите, я борец:
у меня мениск надорван,
у меня хрустит крестец,
я натаскан, я надерган!
Дом построить? Я могу.
Только будет как-то пусто,
голо будет в том дому,
не омытом кровью чувства.
Неужели нет пути?
Неужели гибель рядом?
Как полыни — отцвести
и своим упиться ядом?..

Подступает боль к вискам,
и тоска сжимает сердце:
мы должны построить храм,
духом стройно опереться!

И березок юных речь
с золотоосенним светом,
будто дым погасших свеч,
буйно клонится под ветром.
Из огня восставший лес
шлет торжественные хоры...
Синий-синий свод небес
опирается на горы.
Округляется земля,
тело чувствует свободу.
Краснореченск. Речь моя
возвращается к исходу.

И взлетает вран лесной.
И скользит, как тень, поселок.
И шумит над ним волной
березняк с подшерстком елок.

0

3

Перед тем как уйти насовсем,
мы с тобой еще встретимся в семь,
поболтаем на встречном ветру
о суетности жизни в миру.

Будем холод проклятый терпеть,
в мировые глубины смотреть
и из прежних веселых времен
выйдем медленно вдруг на перрон.

Я ступлю на крутую ступень
и отчалю в промозглую темь,
но за миг до того пошучу,
что с тобою нам все — по плечу.

И тогда, оглушенный, как столб,
в свете злых электрических колб
отрешенно ты будешь стоять
и людей — вспоминать, вспоминать...

БОЛЬШАЯ РАДОСТЬ

Большая радость пришла ко мне,
не от чего-то, а просто так:
утром проснулся, а на окне —
чу! верещит воробей-чудак.

Снизу откликнулся птичий хор,
автомобиль прошуршал в ответ —
и засиреневел в щель меж штор
поздно разбуженный зимний свет.

Радуясь, шторы рывком раскрыл,
сердцем увидел — хороший знак! —
машет руками, скользя с горы,
будто птенец, человек-чудак.

ИЗ АВТОБУСА

Весна. И хотя еще снег
не вытаял весь,
у дороги,
в деревьях,
как в прищуре век,
гнездятся сороки.

Скользящее солнце легко
сквозь ветки в меня проникает
и где-то внутри,
глубоко,
мелькает...

НОЧЬ И ВЕТЕР

Уснул поселок, совсем уснул...
И лишь пролеты лестничных клеток
летят в ночи сквозь невнятный гул
разволновавшихся голых веток.

И каждый новый прилив волны
рождает чувство, что выпал спьяну
из опрокинутой лодки луны
на дно воздушного океана.

Так одиноко, куда ни причаль,
к чему ни притронься на этом свете,
что разрывает сердце печаль...
Ночь и ветер.

АПРЕЛЬ

1
Странный месяц апрель:
сердце плавает, как в акварели,
смыслы отсыревают,
и контуры тают вдали...
Слишком много воды,
слишком замыслы зыбки в апреле,
чтобы определенно
они на бумагу легли...

2
Лужа тоненькой корочкой льда,
как ушиб, поутру подсыхает —
застеклившая лужу вода
под подошвой трещит и вздыхает.

Это снова токует апрель,
и, в тоске голубея,
без стука
сердце плавно садится на мель
от саднящего нежностью звука.

ВРЕМЯ ПРИШЛО
1
Время пришло отказаться от слов
необязательных, темных и странных —
в мире весна, пробужденье лесов,
фильмов цветных и широкоэкранных.

Время пришло говорить языком
щедрых картин и раздавшихся далей,
ветром, гуляющим над лозняком,
небом и четким рисунком деталей.

2
Вы посмотрите,
как бурно река,
мутною став от кипящего гнева,
тесные роет свои берега,
роет направо,
роет налево.

А над рекой
расстегнули пальто
люди из черной служебной машины...
Что они видят
и чувствуют —
что,
выйдя на берег из тесной кабины?

* * *

Воды талые бьются во рву,
прорезается зелень ветвей —
удивляюсь тому, что живу
среди тысячи снов и смертей.

Часто кажется: больше нельзя
жить и чувствовать муку свою,
а взгляну человеку в глаза —
и легко в них себя узнаю.

* * *

Чиркни, лучик ласковый,о резной наличник,
золотистой капелькой вспыхни в борозде!..
Под царем, под богом был,и опять — язычник:
поклоняюсь солнцу,воздуху, воде.

Чистому и ясному утреннему свету,
голубому контуру проступивших гор...
— Эй! — кричу далекому древнему поэту,
— Эй, давай продолжим прежний разговор!

Объяснимся речками,рощами, пригорками,
дальними дорогами, небом голубым,
и веселым посвистом,и дымами горькими...
Родины, Отечества — ох, как горек дым!

Мы забыли, грешные, за борьбой, за войнами,
за неразберихою самых разных бед,
что дороже воздуха, свежего и хвойного,
да воды, да солнышка не было и нет.

Жизнь бежит, торопится,тесная, как улица,
и тяжелой музыки кованый таран
не дает расслабиться, замереть, задуматься
и услышать кедра солнечный орган.

Вдруг прозреть, прочувствовать глубину безмолвную,
синюю, проточную — небо, облака...
Речки убегающей чистую мелодию
древнего, великого чудо-языка.

* * *
Отчего так влечет к себе эта струя?
Отчего так подолгу стою
и смотрю, свою тяжесть в себе затая,
на веселую эту струю?

И не камень я тот, что желает упасть
на речное прозрачное дно,
и имеет какую-то странную власть
надо мной почему-то оно.

И шумит моей мысли разросшийся куст,
и, как сон, омывая виски,
мчится эхо каких-то стремительных чувств
сверх глухой неподвижной тоски.

И так долго куда-то летит и летит,
что и ясно уже не вполне:
я гляжу или это природа глядит
на свое отраженье во мне...

* * *
Две тяжелые крупные капли
долбанули в ладонь — и с реки,
как ручные, зашлепали цапли,
подбегая кормиться с руки.

Сердце екнуло вдруг и заныло,
словно вспыхнул загадочный знак
в толще памяти: так уже было!
До мельчайших подробностей так!

Так же вот тяжелела рубаха
и реки пузырился поток.
И, дрожа от восторга и страха,
вспоминал я... И вспомнить не мог.

МИСТИКА МЕДЛЕННЫХ КАПЕЛЬ

Где вы, звезды? Темно и пусто.
Передумано все давно.
И нет силы сказать, как грустно
среди ночи смотреть в окно.

Капли редкие дождевые
о железный стучат карниз
и, стекая, еще живые,
улетают куда-то вниз.

Было — не было. Где я? Что я?..
Над карнизом холодный пар.
Сердце, в паузе млея, ноя,
каждый чувствует свой удар.

ФИОЛЕТОВАЯ РОЗА

От звезд, мигающих в ночи,
душа трепещет, как мембрана,
и тени, злые и ничьи,
над миром бродят беспрестанно.

В них тайна давних катастроф
и ближних — темная угроза.
Как знак их брошена без слов
в ключ
фиолетовая роза.

* * *

0

4

* * *
одна ласточка не делает весны (латинская пословица)

Ах, ласточка черная, первая,— призрак свободы,
а следом другие — накликали вы кутерьму!—
и неба над нами набрякли лиловые своды...
А ветер все гонит и гонит тяжёлую тьму.

Послушай, послушай, как рвано швыряет горстями
холодные капли дождя на карнизную жесть,
как дыбом газеты встают у окна с новостями...
И это начало. И ветер — не главное здесь.

По-царски подходит гроза, тяжело и степенно:
вот молнии миг, вот раскаты отставшей пальбы...
И в ямке намытой, урча, поднимается пена
под жалобный лай водосточной железной трубы.

* * *

Все плотнее туман по утрам,
все отчетливей слышишь спросонья,
как в упор подступает к домам
голосов перекличка воронья.

Август — время больших небылиц,
замахнувшихся с ночи на осень.
Не хватает скоплениям птиц
отметавшихся мертвых лососей.

Утомила тяжелая брань
да с акцентом заржавленной стали.
Где вы, люди? Ау!.. Глухомань.
Забрели в заповедные дали.

Вот на вздохе качнувшихся лип
чернокрылое схлынуло тело:
— А!..— отмашка. И скрежет. И скрип:
безнадежно российское дело!..

* * *
Это грустно: спать и видеть — лес, некошеное поле,
полдень — августовский, жгучий, полинявший небосклон
и себя на этом фоне,в бурке, скачущим на воле,
а очнувшись, видеть общий переполненный вагон.

И уже ни шагу вправо, и уже ни шагу влево,
по хронометру, по струнке, по железной колее...
Не потрогать кожу камня, не погладить тело древа.
Вроде есть, да только где он, мир, мелькающий в стекле?

Пассажиры, пассажиры... Средь забвенья и незнанья,
средь невнятных разговоров и далеких детских слез
на седого машиниста наши с вами упованья,
чтобы он нас ненароком не направил под откос!

* * *
Прокатится медленно август, как лайнер,над лесом.
Железная птица уронит стальное перо,
и знойное небо затянется дымкой белесой,
и тополь со вздохами вскроет свое серебро.

Забудусь. Задумаюсь в школьном дворе на скамейке
о времени мимотекущем, о днях золотых...
Увы, не отложишь их, как трудовые копейки,—
не так, не на то без остатка расходуешь их.

И вдруг подступает пронзительный миг охлажденья...
Что в сердце оставлю от пламени прежних страстей?
Туманы, туманы... Неясности и наважденья —
продукты распада случайно потраченных дней.

КЛЮЧ
1
Я приходил сюда, когда мне было грустно
обдумать жизнь, переломить судьбу
и осветлить нахлынувшие чувства...
И вот уже я проложил тропу.

Прозрачный ключ, вобрав остатки лета,
как золотой, на камушках журчит —
игра небесной музыки и света...
А рядом лес, нахмурившись, молчит.

2
Теченье рек и речек по долинам
теперь, увы, не радует очей,
но в горной связке Сихотэ-Алиня
еще немало золотых ключей.

И пусть поток не выглядит могучим,
а над долиной стелется туман,
в блестящей этой связке каждый ключик -
ключ в мировой великий океан.

3. ГЛАГОЛЫ НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ

* * *

О словесность! На русском стволе
чуть пониже — усохшие сучья...
Но забыв о зубастой пиле,
в небо тянутся наши созвучья.

Ветви общей зеленый листок,
я хочу угадать ее тайну,
в колебаниях, как между строк,
приобщившись к ее трепетанью.

СТОЙ, КТО ИДЕТ!

1
От общих мест в своей судьбе
до времени устав,
захлопнул двери, как в купе,
чтоб жить на свой устав.

Но утром, выйдя на перрон,
я был
под общий смех
все той же публикой стеснен
у лестницы наверх.

2
Звезды.
Ночь.
Живая мысль бьется
жилкою в виске,
нежный звук уносит ввысь
жизнь мою на волоске.

Между нами пустота,
искаженный страхом рот
и безумный крик с поста:
— Стой,
кто идет!

* * *

Меня насильно сделали счастливым
забор и неба серенький навес.
Душа моя созданием пугливым,
что б ни случилось, не ускачет в лес.

Родившись в стойле, я привык к загону.
В загонщике не вижу я врага
и притерпелся к здешнему закону:
чуть отрастут — отхватывать рога.

* * *
Я родился в пятьдесят шестом.
Неприятье общих слов и мнений,
отрицанье общих направлений
я впитал, наверно, с молоком.

Может быть, и кажется кому-то
наша жизнь сложившейся вполне,
только мне нескладно, неуютно
в этой жизни, как на целине.

Все вокруг и двойственно и спорно.
Как же так? Отборнейший народ
в эту землю лег костьми, как зерна,
неужели вышел недород?

СОН О СИНЕМ ПОГОНЕ

Смерч поднимает черный песок
и забивает уши, глаза.
Чуть отвернешься — наискосок
синий погон, буквы СА.

Снова шагаю, бравый солдат,
как и учили — с левой ноги —
через земной раскаленный ад;
черный песок, черные дни.

Через плечо — автоматный ствол,
и, обегая, лает шакал...
Как я до жизни этой дошел?
Я ж отслужил! Я отшагал!

Тянется шеей, горбясь, верблюд —
жизни бетонная полоса...
Не распускайте слюни!
Салют, синий погон, буквы СА!

* * *
Мы по площади ночью шагаем торжественным маршем.
Приближаются праздники, будет военный парад.
Мы подошвы сожгли, мы руками старательно машем...
«Выше голову, воины!» — и сокрушительный мат.

Мы недавно в войсках и, еще не привыкшие к строю,
как волчата глядим в темноту,выбиваясь из сил:
там за площадью черной, разрезанной белой чертою,
кто-то в доме напротив окно до утра не гасил.

Спит боец впереди, утомленный вчерашним нарядом,
справа чахнет товарищ, и слева худеет сосед...
Чтоб смотрелись орлами солдатики, перед парадом
узкогрудым птенцам наложили под китель газет.

И пошли. Согреваясь газетного прозой
утешительных сводок, заметок и передовиц.
Монолитно. Внушительно... Мнимой военной угрозой.
Обратив на трибуну равнение скошенных лиц.

КУЗЬМИЧ

Кузьмич умеет горячо
призвать народ, взойдя повыше,
и посмотреть через плечо:
как там, в президиуме, слышат?

И если вдруг ему кивнут,
еще больнее в грудь ударит.
За это галочку ему
начальство в памяти поставит.

Но ты, который бок о бок
с ним рядом вкалываешь, знаешь:
не то чтобы совсем он плох,
но так себе, не замечаешь.

Тебе и стыдно и смешно,
и по большому счету больно,
и вот же: чувствуешь — грешно,
а аплодируешь невольно.

* * *

Все мучительней карусель
дел —
и с выкриком суматошным дверь
соскакивает с петель
в доме нашем...
И тошно, тошно!

Оттого, что нельзя вполне
ничего разглядеть,
и цели
все расплывчатей на волне
раскрутившейся карусели.

* * *

Венозная расслабленность рассвета.
Лед на стекле, заточенный углом.
Чириканье, раздавшееся где-то,
как бритвой, тотчас срезано крылом.

И снег рдянеет с каждою минутой,
и от ствола — отчетливее тень...
Все к одному. И чудится мне, будто
из-за угла подходит день.

* * *

В.Ж.

Желтый автобус дает поворот на кольце,
глаз его в сером тумане мигает тревожно и красно,
и на твоем посеревшем от водки лице
желтые мысли и красные тлеют неясно.

Мокрой травы нездоровый бутылочный цвет
усугубляет кошмарную эту погоду,
где хлорофилловой, солнечной зелени нет,
и перекрыты пути для тебя к кислороду.

Вижу, как ты под влияньем тумана готов,
мертвой напившись воды, напитаться живою —
вдруг с высоты всех своих этажей и годов
в черную клумбу вонзиться своей головою.

Не умереть, не исчезнуть из жизни совсем,
а прирасти, как шиповник из леса на грядке,
так, чтобы солнце вернулось в забытый Эдем
и щекотало, как в детстве, по розовой пятке...

СНЕГОВАЯ УЛИЦА

Стою, дрожу от холода
на заводской окрестности,
в забытой части города,
в кромешной неизвестности.

Ах, Снеговая улица,
с тобой, девчонкой бросовой,
фонарный столб сутулится,
как пьяный с папиросою!

Рабочие, упорные вокруг
все — люди мирные,
да нрав, боюсь, испортили
и им дела квартирные.

Покосятся, примерятся:
ты кто? Тут все — рабочие...
И в лозунги не верится,
в единство и все прочее.

* * *
Преследует виденье: я кричу,
толчок горячий раны ножевой
зажав под сердцем, в двери колочу,
но наш подъезд как будто нежилой.

Теряю силы, шаг уже нетверд:
я обречен, усилия смешны.
В двадцатом веке главное — комфорт,
не стоит нарушать чужие сны.

* * *
А жизнь поминутно испытывает
на духовную крепость,
но крепости, в истинном смысле, нет —
так, некий дом, нелепость.

Хоронимся там, но простреливает
тонкие стенки страхом —
ворвавшийся в дырочки белый свет
рассыпается прахом!

И, други мои, не выдерживая,
пытаемся мы по йоге
преодолеть «недуг бытия»
на голове, кверху ноги.

* * *

В темном здании напротив,
в чреве этажей —
девять лестничных пролетов,
девять миражей.

Наплывает окон мука,
желтая — в лицо.
Помоги мне слова, звука
выдернуть кольцо.

Приземлиться, не разбиться
вдребезги во тьме.
Посмотреть в родные лица
утром на земле.

* * *

Призыв к гражданственности хмуро
воспринимаю. Я иной:
я помню, как литература
гражданской кончилась войной.

0

5

ДРУГ

Как мальчишки в свой первый бой,
шли мы весело вверх с тобой.
И ушли отсель в облака.
И смеялся я свысока.

Не пугало, что нет людей,
было много своих идей,
да и ты где-то рядом, знал —
хохотал...

Вот скатился туман со лба,
огляделся я: нет тебя,
кликнул — эхо пришло назад,
как у пса, виноватый взгляд.

Закричал: «Где мой лучший друг?!
и за горло эхо схватил.
Покатился по небу звук: — Друг!!!
Друг, друг...

ВЕЩМЕШОК

Быть вещмешком — такая благодать!
Набит ли, пуст — висеть себе, лежать.
И если пнут, прогнуться под пинком.
И продолжать висеть себе, лежать.

Ни бурь, ни гроз. Мир, как яичко, прост:
разбей его, в пивную вылей кружку
и обнаружишь, целый свет — белок,
а в центре — ну конечно ж — вещмешок!

В ЛЕТНЕМ ТРУДОВОМ

Засыпает мучительно лагерь...
— Расскажите! — зовут у дверей.
Так и быть. Расскажу свои саги.
О себе. Засыпайте скорей!

Вам, мальчишки, о службе и драках.
Вам, девчонки, печали свои...
Было время — ходил в забияках,
было, было — страдал от любви!

Догорю в атмосфере легенды
и задумаюсь... Что я плету?!
Жизнь как жизнь. Рядовые моменты.
Но и камни горят на лету!

Так и сыплются звезды в кровати
и сияют во взорах... Пора!
Спите, дети! Глаза закрывайте
и живите с мечтой... До утра.

СЛОВО В ЗАЩИТУ ВЛАДИМИРА ХРУЩЕВА

Окраина, где к ночи город вымер,
где шквальный ветер выметает снег...
Там водку пьет впотьмах Хрущев Владимир,
такой простой советский человек.

И как не пить? Во тьме на верхотуре,
с последнего взирая этажа
на дикий танец черной снежной бури,
снимая сало с кончика ножа?

Забит, задвинут к черту на кулички,
нет сил о том спокойно говорить!..
«Бычок» погас, и он ломает спички
и все никак не может закурить.

Товарищи, хочу замолвить слово!
Когда ж добрей мы станем наконец?
Прошу любить Владимира Хрущева,
пока стихов живет еще творец!

ЗА ПЯТЬ МИНУТ ДО ВЗРЫВА

1
Чего хотел?
К чему пришел?
За что терплю порядок нудный?
Так бомбу б, кажется, и взвел
и положил в карман нагрудный.

Чтоб — на куски.
Чтоб сердце — вон.
Чтоб все узлы — сплеча и разом!..
Да слишком тесно окружен
людьми,
которым я обязан.
2
Вы можете не верить мне,
вы можете смеяться криво,
но я еще в своем уме,
живя за пять минут до взрыва.

Спрессованный
избыток сил
в себе я чувствую,
со страхом
сжимая сердце, как тротил,
в груди
под клетчатой рубахой.

ТЕЧЕТ РЕКА

Течет с кипением под мост
вода из черного провала,
а по воде — далеких звезд
дрожь синеватого металла.

Как на посадку захожу
(ну что за странная причуда?),
на воду черную гляжу
и не могу уйти отсюда.

Он все настойчивей, гипноз,
как сон — мгновенье за мгновеньем...
Железный черный купорос.
Звезда, вонзенная с шипеньем.

Чем безнадежней, чем темней —
тем нереальней звуки льются...
Течет река среди огней.
Течет. А звезды остаются.

ПЕТУШИНАЯ ПЕСНЬ

Я мыслю — значит, я существую...
Декарт
Все мысль да мысль! Художник бедный слова!..
Е. Баратынский

1
Хорошо тому,
на ком не лежит ответственность,
живет себе, как Муму,
сама естественность.

А я и шучу всерьез,
закомплексованный,
словно из-под колес,
переломанный, загипсованный.

Улыбнись, говорят,
сделай приятное.
Я бы и рад,
да челюсть квадратная.

2
Сверкают слова,
как стружка с железной болванки,
и кружится голова,
как башня в стреляющем танке.

Что я точу?
Куда я, безумец, стреляю?..
Молчу, хохочу.
Не знаю, не знаю…

3
Есть какая-то повторяемость
беспросветных ненастных дней,
есть какая-то невменяемость,
безотчетность в тоске моей.

Кто поможет мне график выстроить
беспросветных ненастных дней,
Кто поможет мне тяжесть вытравить
безотчетной тоски моей?

4
Я трачу дни свои бездарно,
я проклинаю эти дни.
И как японцы, благодарно
уходят, кланяясь, они.

5
У окна стою, глазею.
Как последний прозябаю.
Что мне жизнь, ротозею?
Простою и прозеваю.

6
Петушиная песнь неформалов
разбудила меня на рассвете,
слышал много, но понял мало,
и сказал я им:
— Здравствуйте, дети!

И ответили бройлеры хором:
— Отойди со своим разговором!
Ты не наш, потому что в строку
не пускаешь ты кукареку.

7
Я по-русски вынослив, как лошадь,
и упрям на ухабах пути,
но душа — непосильная ноша,
далеко не смогу унести.

Грустно думать, что буду не понят,
и тому, кто пока еще юн,
о судьбе моей смутно напомнят
хмурый ельник, тяжелый валун.

8
День сегодняшний — в горле ком,
гонка дикая без азарта.
День вчерашний — остывший дом.
Вся надежда опять на завтра.

Завтра — я разорву петлю,
завтра — выпаду из пелетона,
завтра — женщину полюблю...
Завтра! Все — завтра.

0


Вы здесь » Золотые 90-е » Поэзия » Иван Шепета >>